Светлана Тихановская: я не лидер, сейчас каждый человек — лидер

Кандидат в президенты Беларуси Светлана Тихановская рассказала Naviny.by о том, зачем пошла в избирательную кампанию, почему не считает себя политиком, как ее команда собирается защищать голоса избирателей на выборах и есть ли у нее «план Б».

 

 

— Светлана, спасибо большое, что согласились на это интервью. Понимаю, что график очень напряженный. Мой первый вопрос касается, скажем так, вашей «старой» жизни, до политики. Скучаете ли вы сейчас по жизни до вашей вовлеченности в политику? Если да — то чего вам сейчас не хватает?

— Я не могу сказать, что я по ней скучаю. Это была обычная размеренная жизнь. С моими любимыми детками, с мужем… Я скучаю, наверное, по спокойствию, которое тогда присутствовало. Но эмоции, которые я получаю сейчас, я, наверное, не получила бы ни при каких других обстоятельствах. Эмоции совершенно разные: от ужаса до абсолютного счастья.

— Ваш муж Сергей Тихановский говорил, что в Беларуси нет выборов и что он не будет звать людей на участки для голосования. Почему вы поступаете по-другому?

— Если бы здесь был Сергей, все было бы совершенно по-другому. И, возможно, если бы он был здесь, он бы тоже какие-то иные шаги предпринимал. Потому что время меняется. Ситуация меняется. Возможно, он потом бы увидел какие-то иные пути развития событий — и тоже поменял бы свое мнение. Мы же сейчас об этом не знаем. Я знаю, что он меня поддерживает. Он говорит, что мне здесь виднее, что делать. И он в меня верит. Он мне доверяет.

— Как вы сейчас поддерживаете контакт со своим мужем, который находится в заключении?

— Через адвоката. Но это такой контакт… Минимальный. Я могу узнать, что ему надо на бытовом уровне: какие-то продукты, что-то из одежды. Могу узнать, как он себя чувствует. И не более того.

— Чего вам сейчас больше всего не хватает из-за того, что вы не можете видеться?

— Его поддержки, его внутреннего драйва. У него такая харизма прет… Она всех заряжала! Мне бы очень сейчас хотелось, чтобы его сила как-то передалась и мне. Потому что я не настолько сильный человек, не настолько смелый, как он. Только сильный и смелый человек мог сделать то, что сделал Тихановский в нашей стране. Я, конечно, стараюсь. Я сейчас гораздо сильнее относительно себя, какой я была раньше. Но не относительно силы Сергея.

— Какое самое яркое воспоминание о Сергее есть у вас сейчас — пока вы не можете видеться?

— Что-то одно, наверное, не выделишь. Мы уже 16 лет в браке, и каких-то великолепных моментов было очень и очень много. Я не отвечу на этот вопрос, их очень много.

— Я хочу задать вам несколько вопросов, которые касаются конспирологии в отношении вас и Сергея. На днях в интернете появилась фотография Сергея с мамой на Эйфелевой башне. Сергея критикуют за то, что у него немного фотографий с вами в социальных сетях. Почему это так?

— Потому что мы никогда не хотели выносить нашу личную жизнь наружу. У Сергея был свой продакшн и он… Не то, чтобы был известным… Это была публичная профессия. Зачем смешивать работу и семью? Чтобы там всем было интересно, кто жена у Тихановского? Он меня всегда ограждал от этого всего. Семья — это семья. Это его зона комфорта, куда он приезжал… А какой смысл выносить свою личную жизнь на публику?

Даже сейчас — когда можно было бы и соцсети вести, и Instagram… Мне это не нужно, мне это некомфортно. Что, я свои фотографии буду заливать, чтобы люди меня обсуждали?

Я выложила в Instagram пару фотографий только потому, что мне посоветовали так сделать. У меня внутреннего ощущения, что мне это надо, абсолютно нет.

То, что Сергей с мамой был в Париже — великолепно. Да, он ее повез туда на ее день рождения. Мы с ним были в Париже, когда было десять лет нашего брака. Это был такой великолепный сюрприз от него! Я не читала, кто там что говорит про это… Пусть говорят…

— Вы создаете впечатление человека очень скромного и даже несколько застенчивого. Чувствуете ли вы какие-то изменения в себе после того, как вам пришлось выступать перед десятками тысяч людей?

— Конечно. Вы, наверное, если отслеживаете, помните мои первые выступления и интервью, когда я целый день тряслась и не знала, что говорить, оказавшись в зоне повышенного внимания. У меня всегда была природная стеснительность. Например, в школе, зная «на отлично» предмет, я выходила перед классом… Это был мой любимый класс, у нас был очень дружный класс. И все равно теряешься, какие-то ошибки совершаешь.

Какая-то внутренняя застенчивость была и осталась. Никуда она не делась.

Я работала над собой: ты понимаешь, что нужно идти выступать. Раз за разом — когда ты приходишь и видишь, что люди пришли к тебе, и они пришли с миром, они пришли с добром — это настолько воодушевляет, что оказывается, что это совершенно не страшно.

Если поначалу я читала текст выступления, потому что боялась что-то забыть, то сейчас я больше говорю от себя — потому, что я говорю о своих чувствах, о том, что я думаю, а не заученный какой-то текст.

И когда выступают мои боевые подруги, а я стою где-то на краю сцены, я смотрю на людей. Мне хочется заглянуть каждому человеку в глаза. Зрительный контакт очень важен. Как бы солнце ни слепило, я не надеваю солнечные очки. Потому что для меня важно увидеть эти глаза. И, наверняка, людям важно увидеть мои. Каждому нужно чуть-чуть внимания — это так важно.

— Сергея также критикуют за то, что на многих фотографиях у него нет обручального кольца. Есть для этого какая-то причина? Или это просто совпадения?

— После свадьбы он не носил кольцо очень долго. Не потому, что это что-то значит — ему просто было некомфортно. Но после того как мы обвенчались, он его надел — и больше не снимает. Я думаю, наверное, сейчас в СИЗО его заставили снять. Но я не видела, не знаю.

— Когда вы венчались?

— Может, лет пять-шесть назад, даже больше… Сейчас не вспомню. Мы не венчались во время свадьбы, как у нас это принято: первый день — свадьба, второй день — венчание. Нет, мы к этому пришли.

— А насколько важна была религия для вашей семьи, и какую роль она играет?

— Давайте мы не будем этот вопрос обсуждать. Просто не задавайте этот вопрос, хорошо?

— Сколько времени Сергей провел, живя и работая в Москве, и жили ли вы тогда вместе с ним в России?

— В России я с ним никогда не жила. Мы часто со старшим сыном приезжали к Сергею на лето, чтобы быть рядом. Он там работал. Он старался как можно чаще бывать дома — он приезжал почти каждую неделю. Я понимала, что ему это было тяжело — побыть с нами день и уехать обратно тяжело физически. Но он старался проводить как можно больше времени с нами.

Он все время старался устраивать нам отпуска, чтобы мы побольше времени вместе проводили. Я никогда не была против — потому что понимала, что он работает для своей семьи. Он достаточно долго работал в Москве, у нас все в Москву ездят, там основные заказы его были.

— «У нас» — вы имеете в виду в Гомеле?

— Наши белорусы ездят работать в Москву. Кто на стройки, кто еще куда выезжает работать. Там можно деньги заработать.

— А какое у вас отношение к России?

— К России как к стране? Нормальное отношение. Россия — это страна-соседка, негатива никакого у меня ни к России как к стране, ни к россиянам нет.

— А к российскому политическому руководству?

— Вот вы мне зачем такие вопросы задаете про политическое руководство? Вы думаете, я вникала когда-нибудь в политическое руководство России?

— Это просто часть моей работы, поэтому.

— Я не могу высказать свое мнение о политическом руководстве России.

— А как вы относитесь к событиям, связанным с Крымом в 2014 году?

— Как я могу к этому относиться? Я могу относиться к этому только с точки зрения обычного человека. Это была война. Это было кровопролитие. Так не должно быть в ХХI веке, понимаете? Я не вникала тогда в политические взаимоотношения — я видела тогда только человеческую боль, которую люди испытывают из-за всей этой ситуации. Сказать вам, как «правильно» нужно отвечать — что де-юре это территория Украины, а де-факто — российская? Ну, я вам скажу.

— То есть, вы согласны с этой формулировкой?

— Вы понимаете, что сейчас вы мне задаете вопросы, на которые я могу ответить по-разному с точки зрения человека и с точки зрения кандидата в президенты? И это могут быть две совершенно разные точки зрения? К сожалению, сейчас я могу вам высказать только свою точку зрения как кандидат в президенты. Мы с вами потом встретимся через полгода, когда я стану опять обычным человеком, и поговорим еще раз по этому поводу.

— Хорошо. А как вы себя чувствовали, когда вы увидели задержание Сергея Тихановского в Гродно?

— Я была в шоке. Это была такая низкая и топорная провокация. Это всё было настолько очевидно, но это никого не остановило.

Очень тяжело добиться информации по задержанным. И потом мы это видели: родственники ищут, куда увезли это огромное количество задержанных — и просто не могут добиться никакой информации. Переживала очень. Потом, конечно, когда узнала, где он, с адвокатами уже начали договариваться, защиту выстраивали.

Вы же понимаете, потихонечку принимаешь ситуацию — и работаешь уже с ней. Переживать же долго не будешь… Потом был ряд событий, которые всё время «держали в тонусе», мягко говоря.

Потом начали забирать очень многих членов моей инициативной группы. Нас становилось всё меньше. Начали хватать администраторов telegram-каналов. Столько событий каждый день…

Я каждый день ждала обыска. Я не могла оставить квартиру без присмотра. Боялась, что если квартира останется пустой — к нам придут, что-то подложат, и придут уже за мной. Я понимаю, что ничего не докажешь, когда к тебе придут. Я не хочу даже произносить эти вещи, но подбросить что-нибудь им ничего не стоит. И потом докажи, что это не твое.

Поэтому я никогда не оставляла квартиру без никого. Дети были дома, если я куда-то ездила. Потом я возвращалась домой — и я или еще кто-то шел с детками гулять. То есть, мы оказались заложниками в собственной квартире.

— А где ваши дети находятся сейчас?

— Отдыхают.

— За пределами Беларуси?

— Да.

— Но вы не будете называть страну, в которой они находятся?

— Нет, конечно. Зачем?

— Как вы планируете защитить голоса избирателей, которые будут голосовать за вас?

— Как я буду защищать их голоса? Избиратели сами будут защищать свои голоса. Я буду защищать свой личный голос. Каждый будет защищать свой.

 — Как вы будете это делать?

— Я все равно верю в человечность. Что у людей есть совесть. Что у людей осталось чувство достоинства, и они понимают, что белорусы сейчас очень хотят перемен. И, возможно, в этом году это настолько очевидно, что есть маленькая надежда, что члены комиссий все-таки посчитают правильно. Ведь все члены избирательных комиссий — это такие же люди, как и мы. Если их руками выборы все равно сфальсифицируют — как они с этим будут жить?

В этом году я очень верю в то, что наши обычные люди, которые сейчас входят в состав избирательных комиссий, все-таки не пойдут на это преступление и сделают правильный выбор. У нас же будут потом веские доказательства того, что выборы сфальсифицированы.

С помощью инициативы «Голос» мы сможем доказать, что выборы сфальсифицированы. И раз они сфальсифицированы, значит против народа было совершено преступление. С этими доказательствами я пойду на свой участок, напишу заявление о совершенном преступлении.

— Но как показал опыт предыдущих 26 лет, власть просто игнорировала все жалобы и закрывала на них глаза. Почему вы думаете, что вы сейчас что-то поменяете?

— Много их было?

— Достаточно.

— Достаточно сколько?

— Это не были полмиллиона, и даже не миллион. Но они были. Тем не менее, их игнорировали.

— Они были: десять, пятнадцать, двадцать. Сейчас весь народ против, понимаете? Если каждый пойдет защищать свой голос, то власть не сможет это игнорировать. Понимаете?

— Сейчас на платформе «Голос», если я не ошибаюсь, зарегистрированы менее одного миллиона человек. Цель ставилась четыре миллиона.

— Откуда вы знаете про эту цель?

— Это то, то я вижу в соцсетях, когда всплывает их реклама. Как вы думаете, удастся ли достичь цифры в четыре миллиона? Если нет — каким будет «план Б»?

— Да нет «плана Б». Я не понимаю, на что вы меня выводите сейчас. Какой такой «план Б»?

— Ни на что. Просто спрашиваю, есть ли он.

— Нет, «плана Б» нет. Люди будут защищать свои голоса. 9 августа мы посмотрим. Как я могу предсказать исход этих выборов? Он может быть разным. Продумывать и рассказывать сейчас о каждом из результатов тоже смысла нет. Мы будем работать с тем, что мы имеем.

— Насколько вам комфортна ваша нынешняя роль и участие в политике в статусе кандидата в президенты?

— Чувства очень смешанные. Я понимаю, что это очень-очень-очень тяжелая ноша. На меня сейчас смотрят как на символ перемен. Ты понимаешь, что несешь ответственность за веру этих людей. Но все должны понимать, что, как говорил Сергей, один человек ничего не сделает. Только вместе мы сможем что-то изменить. Если каждый сделает хотя бы 5% от того, что делал Тихановский или что делаю я, только тогда всё изменится.

Если люди будут сидеть на диванах и ждать… «О, Тихановская пошла, давай мы посмотрим, как это всё закончится — а потом будем думать, что нам делать» — так ничего не получится. Если в этом году люди решат «ну нет, мы не готовы идти защищать свой голос, мы не готовы к переменам» — это их право выбора. Что мы можем сделать?

Одна Тихановская или один объединенный штаб ничего не изменят.

Мы ездим по стране и видим жажду этих людей к переменам. Я очень верю в людей в этом году, очень верю. Люди созрели. У людей появилось чувство собственного достоинства. Мы как-то жили все эти годы в страхе, а сейчас люди начали поднимать головы. Они понимают: «я — человек», «я — гражданин своей страны», «я имею право говорить», «я имею право защищать свои права». Тем более, у нас есть Конституция, которая наделяет нас абсолютной властью. Только вместе.

Только не надо смотреть на Тихановскую как на лидера! Тихановская — не лидер. Сейчас каждый человек — лидер. В этом году люди, как никогда, объединяются между собой, им не нужен лидер. Для многих Тихановский был лидером, но когда его посадили — ничего не распалось. Каждый стал лидером. Каждый стал брать на себя ответственность за свои решения. Ничего не распалось, люди пошли вперед!

— Вы сейчас сказали «Тихановская — не лидер». Правильно ли я понимаю, что вы осознаете абсолютно четко, что вы стали символом протеста? Символом, который мотивирует других людей?

— Символом не то чтобы протеста — символом перемен. Символом веры людей в то, что они могут всё изменить. Я по натуре — не лидер. Это Тихановский обладал харизмой. Когда он общается с людьми, из него выходит сила — и люди это чувствуют. У меня такого нет, у меня нет такой внутренней силы. У меня нет такой внутренней смелости, как у него. Я не могу выкрикивать лозунги. Это будет фальшиво звучать из моих уст.

— Тем не менее, вы не испугались, когда стали поступать угрозы в адрес ваших детей. Вы не испугались того, что вас потенциально могут задержать.

— Я испугалась. Я каждый день этого боюсь. Но взять и переступить через свой страх, сжать себя и идти дальше — вот это, наверное, и называется смелость.

Мне страшно каждый день. Вы что, думаете, я смелая от природы? Нет. Это просто осознание того, что раз ты на этом месте, ты должен это делать. Люди в тебя поверили. Люди вокруг меня — это я в общей массе. Я символ, но я не иду впереди, я иду среди людей.

— Как вы одним словом охарактеризуете Марию Колесникову?

— Так же, как и Веронику Цепкало — «сильная».

— А Александра Лукашенко?

— Опять же — через полгода поговорим. Сейчас не могу сказать ничего. Не могу.

— Потому что не хотите его оскорбить? Или потому что есть какие-то другие причины?

— Нет, у меня вообще нет намерения оскорблять человека. Мне кажется, это очень низко — кого-то оскорбить. У меня к нему чувства разнятся как к президенту своей страны и как к человеку, который просто вмешался в мою судьбу, в судьбу моего мужа и в судьбы моих детей. Это разные слова. Может быть, это отчасти синонимы. Но одним словом охарактеризовать его я не могу.

— А что вам больше всего не нравится в том, что он делает?

— Его неуважение к своему народу. Мне кажется, народ начал просыпаться в последний год, потому что то, что мы в это время слышали постоянно с экранов телевизоров, не поддается никакой критике.

Это хамство по отношению к людям. Эти высказывания по отношению к людям, слова, которые президент просто не должен позволять себе произносить, даже в мыслях такого не допускать. Это нам представляют как «высказанное эмоционально личное мнение».

Извините меня. Оскорбления людей, умерших после коронавируса. Его отношение к женщинам. Как он нас называет? Даже если ты где-то в мыслях такого мнения о людях, как можно позволить такое себе как президенту? Ты же лицо государства! Так сказать своим людям…

Я думаю, что это очень-очень сильно повлияло сейчас. Даже не бедность людей. Не то, что не дают частный бизнес развивать. С этим мы как-то научились справляться. Да, это тяжело: поясок потуже затянул — и пошел дальше работать за те деньги, которые платят. Но именно унижение людей, я думаю, сыграло решающую роль.

— А как вы одним словом охарактеризуете Сергея Тихановского?

— Как мужа, либо как человека, который в какой-то мере перевернул сознание людей? Это разные люди, понимаете? Это мой герой.

— Тихановского часто критикуют за то, что у него якобы есть связи с российскими политиками, что на него влияли извне, что он получал какие-то российские деньги. А что вы можете сказать о Сергее? Как он относится к белорусской независимости? И были ли у него какие-то связи, которые подсказывают вам, что он мог быть подконтролен внешнему российскому управлению?

— Это такие домыслы… Если бы у них были доказательства, я думаю, что нам их давно бы уже представили. Как утверждают, Виктор Бабарико тоже был «связан с Россией». Про Цепкало говорили, что он проевропейский, про Бабарико — что он пророссийский. Какое-то такое было разделение. Сергея, наверное, тоже относили туда же. Как я могу комментировать? Смех сквозь слезы.

Человек работал в России? Так у нас все там работают. Никаких связей с политиками у Сергея не было — по крайней мере, я этого не ощущала. Но, опять же, он меня от всего этого ограждал — я следила за ним по его стримам, по его передвижениям, по коротким разговорам по вечерам о том, что всё хорошо у нас, что всё хорошо у него.

Все мы понимаем абсурдность ситуации. Что мне сейчас рассказывать? Всё очевидно настолько: что деньги [при обыске] нашли с третьей попытки, что маму Сергея, женщину 72 лет, держали сутки, ночью. Вы понимаете, какое это давление на человека? Доказывать — это уже дело Следственного комитета. Сергей невиновен. Пускай они доказывают то, что они ему приписывают.

— Вы в последнее время дали немало интервью зарубежной прессе и приятно удивили тем, что вы свободно разговариваете по-английски. Как вы себя ощущаете после всех этих интервью? И изменилось ли у вас после этого отношение к журналистам?

— Во-первых, про свободное общение на английском… Это немножечко не так. Уже десять лет у меня не было ни возможности, ни необходимости общаться на этом языке. Поэтому очень многие навыки, к сожалению, ушли. Лексики поубавилось. Но я стараюсь.

Отношение к журналистам… Понимаете, я очень доверчивый человек. Мне кажется, что в нынешней ситуации все люди за нас, и что все хотят помочь. Но потом ты потихоньку начинаешь осознавать, что журналист, который сидит перед тобой, задает вопросы не для того, чтобы на самом деле узнать какие-то твои искренние чувства, что ты думаешь. А для того, чтобы, возможно, выцепить какие-то моменты, благодаря которым можно меня потом выставить в каком-то невыгодном свете.

Вот у меня такое сложилось ощущение, что для них главное не то, чтобы сенсация, но какой-то эксклюзив — пускай он даже будет неприятный. Из-за какой-то фразы потом будут поливать Тихановскую грязью, но эту фразу не выбросят только потому, что я думаю, что они импонируют мне как человеку, нет. Они все равно оставят всё, что хотят.

Моя вера в людей всё равно сильная. Я верю, что сейчас такая ситуация, когда все хотят помочь. Потому что если не все, то большинство людей, хотят одного.

— Тем не менее, вы в интервью не отказываете.

— Потому что я понимаю, как это важно. Я никогда ничего в интервью не выдумываю и говорю, как есть. Я открыта для людей. Не отказываю — потому что знаю, что люди хотят и мое мнение знать, что-то о моей жизни. То, о чем я сразу не могу говорить — я не выдумываю. Я просто говорю, что я не буду отвечать на этот вопрос или, что я не могу этого сделать. Я честна перед собой, честна перед ними.

— Кто за последние три месяца нанес вам самую сильную обиду?

— Тот, кто отдал приказ забрать моего мужа. Тот, кто изменил мою жизнь так, что мне сейчас очень тяжело живется.

— Что бы вы сказали тому человеку, который отдал приказ задержать вашего мужа?

— Мне уже задавали этот вопрос, и, вы знаете, я не нашла на него ответ. У меня до сих пор нет на него ответа. Когда тебя переполняет личная обида к человеку, то кроме плохого ты ничего сказать не можешь. А я стараюсь людям плохих вещей не говорить — даже если я так думаю. Поэтому я бы, наверное, не нашла слов для разговора с ним. Я ничего бы не сказала, ничего.

— Одна из главных задач, которые вы ставите перед собой — проведение перевыборов в Беларуси. Планируете ли вы продолжать политическую активность после того, как в Беларуси состоятся перевыборы?

— Мне и сейчас говорят, что я в политике. Я не уверена, что я в политике. Дайте мне четкое определение — кто такой политик? Кто такой политик?

— Я хотел бы услышать от вас.

— Я не знаю. Кто такой политик? Вы считаете, что я в политике? Я считаю, что я не в политике. И какой политической деятельностью я могу продолжать заниматься дальше, если я политиком так и не стала — и не стану? Всё зависит от того, в какую сторону повернется ситуация потом, после этих шести месяцев. Может быть, в эти шесть месяцев я буду вовлечена в это всё?

Я не была в политике, но мне кажется, что там всё настолько грязно: нужно искать входы-выходы, где-то схитрить надо, где-то надо принимать решения, которые идут вразрез с твоей совестью. Это претит мне как человеку.

— Но если вы не политик — то кто? Женщина, которая добивается свободы для своего мужа?

— Я уже перестала быть женщиной, которая добивается свободы для своего мужа. С мужем был связан только первый мой шаг — когда я подала документы в ЦИК, я сделала это ради любви. Я сделала это ради мужа. Чтобы его поддержать. Но прошло немного времени, и я поняла, что тот первый шаг — уже не приоритет.

Сейчас я вижу всех тех людей, которые стояли в этих очередях, которые самоорганизовались и стояли за перемены. Они готовы были выстаивать эти очереди, чтобы что-то изменить. И я уже поняла, что несу ответственность за них всех.

Сколько раз мне хотелось это всё бросить… Я говорила, что это было только ради мужа. Уже его и посадили. И мне говорили: «Ты сейчас всё это брось, и его выпустят — он уже станет неинтересен». А гарантий-то не было. Возможно, я бы так и поступила, если бы мне реально сказали на первом этапе…

Это был такой очень короткий период — до того, как я осознала, что у людей настолько высокая потребность в переменах. Так как я оказалась на этом месте, то я просто уже не могу предать людей, речь о муже не шла.

Конечно, я всегда думаю о муже, когда совершаю какие-то поступки или принимаю какие-то решения. Но уже миллионы людей — это приоритет. Потому что если я смогу изменить всё для людей, то всё изменится и для Тихановского. Одно не может идти отдельно от другого сейчас.

— Какие первые слова вы скажете своему мужу, когда его освободят?

— Слова любви, конечно. Я очень по нему скучаю. И мне интересно, какие первые слова он мне скажет. Не рвите душу мне!

— Думаю, это хорошая концовка.

— Да, спасибо.

 

Читайте наши большие интервью:

 

Фото и видео Сергея Сацюка